У Алексея Навального есть доказательства его отравления

Алексей Навальный — самая большая заноза для Владимира Путина. Десять лет назад Навальный, тогда молодой московский юрист, начал собирать по крупицам общедоступную информацию, чтобы документировать коррупцию и злоупотребление властью в российском государстве. Сначала в своём блоге он писал о завышенных ценах в госконтрактах, намекая на откаты; затем перешёл к расследованиям о недвижимости, роскошных автомобилях и денежных резервах, которые чиновники оформляли на родственников. Проект, который Навальный поначалу вёл в одиночку, вырос в Фонд борьбы с коррупцией — мультимедийную структуру с десятками расследователей, использующих самые разные инструменты: от анализа данных до отправки дронов, чтобы снимать усадьбы высокопоставленных бюрократов. Одним из самых громких хитов Навального стала серия фильмов о любви тогдашнего премьер-министра Дмитрия Медведева к кроссовкам и о его резиденции, где были три вертолётные площадки, горнолыжный склон, каскадные бассейны, общежитие для персонала в гостиничном стиле и маленький домик для уток на озере — он стал интернет-мемом. Российские власти добиваются удаления этих фильмов с YouTube, где один из них посмотрели более тридцати шести миллионов раз. Навальный был одним из лидеров массовых протестов против сфальсифицированных выборов, вспыхнувших в России в 2011 и 2012 годах. Многие его коллеги по координационному совету оппозиции либо живут в эмиграции, как чемпион мира по шахматам Гарри Каспаров или правозащитница Ольга Романова, занимающаяся защитой прав заключённых, либо убиты, как политик Борис Немцов. Кремль пытался заставить Навального и его организацию замолчать с помощью череды судебных дел и арестов. Но когда в 2013 году Навального посадили, приговорив к пяти годам по явно сфабрикованному делу о хищении, тысячи москвичей вышли на протест и добились его освобождения. Когда его отправили под домашний арест, Навальный отказался подчиниться, потому что российский Уголовно-исполнительный кодекс не предусматривает такого наказания; спустя несколько месяцев власти отступили, хотя его брат Олег ещё долгие годы оставался за решёткой по надуманным обвинениям. Влияние Навального и масштаб его деятельности продолжали расти — он даже пытался баллотироваться в президенты, — и несколько лет казалось, что он неуязвим. (В статье для этого журнала в 2016 году я писала: «Самое странное в Alexei Navalny — то, что он до сих пор просто ходит по Москве».) Но 20 августа Навальному стало плохо, когда он возвращался в Москву из сибирского Томска. Двадцать шесть дней он провёл в коме, большую часть этого времени — в больнице в Берлине. Анализы, выполненные несколькими европейскими лабораториями, показали, что его отравили ранее неизвестной разновидностью «Новичка» — смертельно опасного боевого вещества, разработанного в России. Уже через десять дней после выхода из комы Навальный снова мог говорить, писать и шутить, но последствия отравления по-прежнему серьёзно сказываются на его физическом состоянии. Мы поговорили по Zoom 8 октября; Навальный был в квартире в Берлине. Через экран было видно, что он сильно похудел, но в остальном выглядел и звучал так, как я его всегда помнила. Наш разговор переведён с русского и сокращён. Когда вы поняли, что с вами произошло? Это самое трудное. Момент, когда я понял, что меня отравили, был одновременно моментом, когда я понял, что моя жизнь заканчивается. До этого я испытывал что-то вроде полного непонимания. Мы можем понять, что такое инфаркт или инсульт, но не можем понять действие ингибиторов холинэстеразы — эволюция нас к такому не готовила. Ты оказываешься в странном состоянии, когда теряешь фокус, и эта странность всё нарастает. Я сравнивал это с прикосновением дементора в романе о Гарри Поттере: ты чувствуешь, как жизнь уходит из тебя. Допустим, я касаюсь пальцем собственной руки. Мозг воспринимает этот сигнал, а потом его гасит. Но «Новичок» не даёт ему погаситься, и кажется, будто я касаюсь собственной руки миллион раз в секунду, каждая клетка тела сходит с ума, и мозг понимает: это конец. Давайте вернёмся на секунду назад. Вы сели в самолёт из Томска в Москву. Открыли ноутбук и, как обычно, начали смотреть «Рика и Морти». И дальше — Я начал терять фокус. Вот, например, сейчас я вижу вас на экране. Я понимаю, что Кира находится здесь, в комнате. [Кира Ярмыш, пресс-секретарь Навального, присутствовала при нашем интервью; в самолёте Томск—Москва она тоже сидела рядом с ним.] Я это понимаю, но не могу это увидеть и сфокусироваться на этом. У меня хватает сил показать на экран. Я вижу кота, который вошёл в кадр. Но я не могу ухватить саму концепцию «кота», и если бы меня попросили показать на кота на экране, мне было бы очень трудно это сделать. В самолёте я пошёл в туалет и понял, что сам уже не смогу из него выйти, — вот тогда я и понял, что меня отравили. Было так трудно открыть дверь. Я видел дверь, всё понимал, и физически сил у меня было вполне достаточно — я бы, наверное, смог отжаться, если бы только в тот момент был способен ухватить саму идею отжиманий. Думаю, если бы у меня внезапно заболело сердце или живот, я бы ещё быстрее понял, что умираю, потому что такой физический опыт мне был бы знаком. Но это было хуже боли. Я пытаюсь понять то, что вы описываете, через собственный опыт. Вас когда-нибудь вводили в седативное состояние опиатами? Конечно, мне удаляли аппендикс. И в прошлом месяце у меня тоже был опыт выхода из седации. Это вообще не похоже. Некоторые сравнивают это с панической атакой. Но мне кажется, я понимаю, что такое паническая атака: нарастающее чувство тревоги. Тревога — это чувство, которое в конечном счёте можно осмыслить. Я вышел из туалета. Я ещё мог стоять. Я увидел своё место и понял, что, скорее всего, уже никогда до него не дойду. Я подумал, что, наверное, надо попросить о помощи, но одновременно подумал, что на этом этапе это уже бесполезно. Поэтому я сообщил бортпроводнику, что сейчас умру прямо у них в самолёте, и лёг. На пол. И потом они пытались не дать вам потерять сознание, да? Они говорили: «Сэр, оставайтесь с нами, пожалуйста, не теряйте сознание…» Но я его потерял. Вы ощущали течение времени? Я чувствовал только безразличие. Было ясно, что это конец. Мне кажется, человек, когда умирает, думает о чём-то важном: вот это я не успел закончить, что будет с моими детьми, что скажет моя жена? Но мне было так трудно вообще думать. Значит, те ужасные крики, которые кто-то записал, — Я их не помню. Возможно, у меня были галлюцинации. И следующее, что вы помните, — это уже почти месяц спустя? Какое-то время я был убеждён, что нахожусь в больнице, что у меня нет ног и я жду, когда мне сделают новые. И моя жена Юлия, и Леонид Волков [ближайший соратник Навального по политической работе], и врачи всё время говорили мне, что я попал в аварию, что мне сделают новые ноги и что не надо волноваться. Разумеется, никаких таких разговоров не было. Постепенно я начал возвращаться к реальности, в которой была Юлия, и я каждый день ждал, когда она придёт и поправит мне подушку. Но ног у меня всё ещё не было. И у меня были ужасные галлюцинации, которые меня по-настоящему мучили: например, будто я в тюремной камере, полицейские не дают мне спать и всё время заставляют меня повторять правила нахождения в тюрьме, вперемешку с текстами группы «Кровосток». Юлия и Волков рассказывали мне, что довольно долго они сажали меня, а я просто смотрел перед собой, и они не могли понять, узнаю ли я их. Насколько я помню, в своём воображении я вёл с ними какие-то невероятные разговоры. Юлия повесила маленький флипчарт и каждый день, проведённый мной в больнице, отмечала на нём сердечком маркером. Я как-то реагировал на этот флипчарт и смотрел на него, но ничего этого не помню. Зато я помню ужасное чувство, когда не можешь говорить или писать. Что вы имеете в виду? Врач говорит: «Вы понимаете, что вы Алексей Навальный?» Понимаю. «Помните свой возраст?» Помню. «Понимаете, что сейчас вы в Берлине?» Я это знал, хотя меня не особенно интересовало, почему я здесь. «Можете сказать какое-нибудь слово?» Я знаю, что у меня есть язык, и у меня в голове плавает множество слов. Но та часть мозга, где слово оформляется и произносится, — она не работала. Я не мог сказать ни слова. Это была пытка. Наверное, я выглядел как кот из той сцены в «Шреке»: умные глаза, но сказать ничего не можешь. Я ничего не могу сказать и даже разозлиться не могу, потому что тоже не помню, как работают эмоции. Но это длилось недолго — примерно неделю. Этого я тоже не помню, но Юлия и Волков рассказывали, что, когда я всё-таки начал говорить, я обращался ко всем по-английски. Потом я обнаружил, что не могу писать. Мне давали лист бумаги, и я понимал, что не могу расположить буквы в строке в правильном порядке. Допустим, «Маша». Я помню, как выглядит это слово. Я знаю, что первая буква — «М», потом идёт «а». Я начинаю писать — и первой у меня выходит «ш». Потом вторую букву я ставлю под ней — то есть пишу столбиком. Я вижу, что это совершенно неправильно. Зачёркиваю. Начинаю заново — и происходит то же самое. Это меня напугало, поэтому я всё время тренировался и не успокоился, пока не убедился, что могу ставить буквы в строку и писать слово, которое меня просят написать. Не помню, чтобы я не мог читать: мне иногда включали телевизор, чтобы меня развлечь, и субтитры я понимал. Какое было первое слово, которое вы попытались написать? Я хотел попросить воды, но не мог вспомнить это слово. Позже я спросил у врача — всё-таки многие люди бывали в коме, — было ли у них что-то подобное? Он сказал, что, во-первых, моя кома была необычно долгой. Кроме того, на неё наложилось отравление «Новичком», а сравнивать это просто не с чем. То же самое они говорят и о моей реабилитации: ничего определённого сказать не могут, потому что, насколько нам известно, в мире почти нет известных случаев людей, выживших после «Новичка». [Среди них — бывший российский двойной агент Сергей Скрипаль и его дочь Юлия, которых два года назад отравили в Англии.] К тому же меня отравили другой разновидностью «Новичка». Даже Организация по запрещению химического оружия засекречивает свои отчёты, потому что никто не хочет публиковать формулу. Это адская штука. Химическое оружие не зря запрещено. Обычное оружие можно использовать, чтобы убивать людей, но и чтобы защищать их; эти же вещества предназначены исключительно для того, чтобы люди умирали мучительной смертью. Как бы вы описали своё нынешнее состояние? Я как маленький старик. Я провёл в реанимации двадцать шесть дней, и мне казалось, что ещё через двадцать шесть дней я вернусь в норму. Столько времени ещё не прошло, но я замечаю странные вещи. Например, я полностью потерял гибкость. Я как Железный Дровосек из «Волшебника страны Оз». Я много занимаюсь физиотерапией. На первых занятиях у меня было два стакана воды. Я должен был столовой ложкой зачерпывать воду из одного стакана и переливать в другой. Это было чертовски трудно. Невыносимая пытка. Когда в меня впервые бросили мяч, у меня не было ни малейшего шанса его поймать. Я не мог пройти через комнату. У меня тряслись руки. В голове я чувствовал себя как прежде, но потом пытался сесть в машину — и у меня дрожали руки и ноги. Я могу подолгу гулять — до трёх часов. Я сижу и разговариваю с вами, и это нормально. Трудно долго концентрироваться, утомительно следить за вопросами и продумывать ответы. Но это ничего. А вот снять футболку — это действительно трудно. Сила возвращается быстрее, чем координация и равновесие. Я уже снова могу пользоваться телефоном, несмотря на дрожь в руках. К тому моменту, когда вы пришли в себя, вся информация уже была известна, верно? Лаборатории — одна в Швеции и одна во Франции — уже установили, что это был «Новичок». Анализы сделали, пока я ещё был в коме, с разрешения Юлии. С тех пор произошло только одно: российские власти начали делать безумные заявления о том, что я агент ЦРУ, и всё такое. Кто сообщил вам, что вас отравили «Новичком»? Юлия. Мне пришлось повторять это несколько раз; мне понадобилось время, чтобы это осознать. До сих пор звучит дико. Но с результатами лабораторий не поспоришь. Конечно, это полностью меняет наше представление о том, как работают российские власти. Раньше мы думали, что понимаем, как Путин делит людей на разные категории. Есть спецслужбисты и бывшие спецслужбисты, и они могут убивать друг друга, травить друг друга, распылять друг на друга полоний или «Новичок», потому что у них свои правила. А есть политики и прочие гражданские. Против политиков используют аресты, сфабрикованные уголовные дела, кампании по дискредитации. Но убивать так демонстративно, с помощью «Новичка», — это очень сильный сигнал. Загадочная смерть, особенно относительно молодого человека, пугает людей. Их план состоял в том, что ни один судмедэксперт, даже самый добросовестный, не сможет найти следы «Новичка». Возможно, в мире есть всего семнадцать лабораторий, которые способны его обнаружить. Нужен сверхмощный масс-спектрометр. Они специально выждали сорок восемь часов [прежде чем Навальному разрешили эвакуацию в Германию], и после этого были уверены, что у меня уже ничего не найдут. Это записали бы как подозрительную смерть. Это поразительно эффективный метод запугивания: «Он не знал своего места, разоблачал коррумпированных чиновников, называл Путина вором — и вот, пожалуйста, умер в сорок четыре. Может, сердце не выдержало. А может, что-то ещё». Вы говорите, что, как вам казалось, яд они приберегали для спецслужбистов, но мы знаем, что был отравлен Пётр Верзилов, активист Pussy Riot, и журналист и активист Владимир Кара-Мурза, которого травили дважды, — Это правда. Для меня было очевидно, что их обоих отравили. Оба были очень здоровыми людьми, и Кара-Мурза, как и я, превратился в старика, которому понадобилась трость. Но всё равно — и в этом вся хитрость — даже если я знал их обоих и не сомневался, что их отравили, всегда остаётся этот тихий внутренний голос, эта крупица сомнения. Мол, а правда ли их отравили? Но почему тогда они не умерли? Может, они и правда приняли слишком много лекарств? Моя жена прошла через то же самое. С одной стороны, было очевидно, что меня отравили. С другой — в омской больнице были все эти врачи в белых халатах, которые говорили: «Ну конечно, его не отравили, конечно, это панкреатит». И с этим трудно спорить. Они же врачи! А мы нет. И Юлия, и Волков рассказывали мне, что даже когда уже организовывали мою транспортировку в Германию, они всё равно думали: а вдруг это и правда панкреатит, и завтра он очнётся в Германии в ярости? Когда Кира была со мной в скорой, медики сказали ей, что у меня явная передозировка. «Завтра будет ходить и разговаривать», — говорили они. По-видимому, «Новичок» был на чём-то, к чему я прикоснулся. Говорят, если его вдохнуть, умираешь очень быстро. Если проглотить с едой — умрёшь в течение часа. Если прикоснуться — это занимает около трёх часов. Но никто не знает, где именно он был. Никто не знает, как действует эта новая версия «Новичка». Это очень эффективно пугает людей. Можно решить не бояться ареста или пули. Но когда ты просто идёшь по улице, а в следующий момент твоё безжизненное тело лежит на мостовой, и обычный патологоанатом никогда ничего не найдёт? Мой случай необычен потому, что благодаря целой цепочке счастливых случайностей — пилоту, решившему совершить экстренную посадку, сотрудникам скорой, которые исходили из того, что у меня передозировка, и пытались меня реанимировать, а также тому, что даже через сорок восемь часов сохранились какие-то следы «Новичка», — его всё-таки нашли. Мы получили доказательства. И особенность «Новичка» в том, что нельзя просто взять и применить его. Если я дам вам немного «Новичка» и скажу: идите убейте кого-нибудь, — вы убьёте себя, людей вокруг и, скорее всего, не того, кого хотели. Нужно быть обученным, чтобы им пользоваться. Это окончательно меняет наше представление о том, что происходит внутри Кремля, и теперь у нас есть доказательства. Раньше каждый интервьюер спрашивал вас: «Почему вас до сих пор не убили?» То есть вы понимали, что к этому моменту вас уже должны были убить, вы знали людей, которые едва не умерли от отравления, и всё же ваш разум каким-то образом говорил вам: со мной этого не случится. Почему? Потому что ты мыслишь рационально. Есть миллион способов изолировать человека или убить его, а это всё похоже на какой-то дешёвый триллер. Я вдруг обнаружил, что живу внутри фильма о Джеймсе Бонде. Если бы мне сказали, что меня собираются убить «Новичком» и сделать это так, чтобы я умер в самолёте, я бы ответил, что это безумный план, потому что в нём слишком много возможностей для провала. Это как если бы меня спросили, верю ли я, что мне грозит обезглавливание световым мечом. Я бы сказал нет, даже если бы увидел, что у кого-то из моих знакомых нет руки и похоже, что её отрезали лазером. У вас были какие-то личные протоколы безопасности? Я знаю, что, когда Гарри Каспаров ещё жил в России, он никогда не пил воду, кроме своей собственной, не ел в ресторанах — Я помню, как в первый раз, когда он сидел в тюрьме [в 2007 году его приговорили к пяти суткам за участие в несогласованной акции протеста], он вообще ничего не ел, потому что боялся, что его отравят. И мы все над ним смеялись! Думали, что он параноик. Он единственный человек из всех, кого я знаю, кто предпринимал какие-то меры безопасности. Но что тут можно сделать? Яд был не в еде. Человек может выйти из квартиры, открыть дверь машины — и всё, конец: контактной поверхностью может быть дверная ручка. Можно есть только то, что приготовил сам, и пить только ту воду, которую сам налил, — и всё равно ничто не защитит тебя от контакта с поверхностью. Давайте подытожим, что предшествовало этому отравлению, чтобы читатель понял, как вас заставляли замолчать тысячей мелких ударов. Назовите главное — возможно, начиная с первого дела против вас и заканчивая заморозкой всех ваших банковских счетов. Ещё в 2009–2010 годах моя антикоррупционная деятельность начала привлекать внимание. Я подавал иски против таких гигантов, как «Газпром» [государственная газовая монополия], и даже пару раз выигрывал — суды обязывали их раскрывать определённые отчёты. В 2010 году я был стипендиатом программы World Fellows в Йеле, и как раз перед моим возвращением появилась новость, что мне могут предъявить уголовные обвинения. Это было сделано, чтобы я не возвращался в Россию. Я всё равно вернулся, и дальше они просто начали повышать ставки: сначала вбрасывали про меня заказные новости, потом появилось первое сфабрикованное дело [в 2011 году]. Они совершили ошибку, о которой, думаю, теперь жалеют, — позволили мне баллотироваться в мэры Москвы. Я бы выиграл во втором туре, если бы они не сфальсифицировали голосование. И вот тогда они испугались настолько, что состряпали ещё одно уголовное дело, а заодно арестовали моего брата, фактически взяв его в заложники. В последние два года давление резко усилилось. Наши офисы многократно подвергались обыскам со стороны силовиков. Было возбуждено несколько уголовных дел. Они пытались раздавить нашу общенациональную структуру, которую считают главной угрозой своей власти. Мы стали жертвами собственного успеха. Они увидели, что организацию невозможно сломать, и решили перейти к окончательному решению. Им казалось, что если убрать меня из организации, то она развалится. Они ошиблись. Последние два года вы продвигаете стратегию, которую называете «умным голосованием». Можете объяснить, что это? Это тактическое голосование. Мы убеждаем избирателей поддержать кандидата номер два — он может нам не нравиться, но у него есть шанс выбить представителя партии власти. Обычно все кандидаты, кроме «Единой России», вместе набирают больше пятидесяти процентов голосов, но эти голоса распылены, поэтому «Единая Россия» всегда побеждает. Раньше мы думали, что никогда не сможем убедить либеральных избирателей голосовать за коммуниста, часто даже сталиниста, или наоборот — коммунистов голосовать за либерального кандидата, — но в разных местах нам это в той или иной степени удалось. Конечно, Путин и остальные воспринимают это как серьёзную угрозу. Для Путина «Единая Россия» — базовая политическая конструкция. Да, он контролирует суды и доминирует над всеми остальными партиями, но в любом автократическом режиме правящая партия — ключевая структура. Так было в СССР и Восточной Германии, так сейчас в Беларуси, в России и в Сирии. Всегда существует правящая политическая партия, и именно её способность стабильно выигрывать выборы обеспечивает режиму устойчивость. Где ваш подход сработал? В Томске «Единая Россия» впервые за двадцать лет потеряла большинство в городской думе. В Москве нам этого добиться не удалось, но мы провели в городскую думу группу очень активных людей. То же самое в Новосибирске. Все эти годы вы боролись с коррупцией. Вы считаете, что это главное качество Путина — то, что он коррумпирован? Он одержим властью как способом накапливать богатство. Он одержим деньгами. Он лично участвует в распределении денег — решает, сколько достанется ему, сколько каждому из его людей. Постепенно, конечно, власть стала важнее. Сейчас он, без всякого сомнения, самый могущественный человек на планете, потому что его ничто не сдерживает. Да, президент США возглавляет более сильную страну, но его ограничивают суды, Конгресс, СМИ, оппозиционная партия. Путин возглавляет страну не особенно сильную, но его вообще ничто не ограничивает. Он мог бы использовать эту власть по-разному, но для него это просто гигантский насос по выкачиванию денег. Ему нужно больше: больше дворцов, больше денег, больше миллиардов. Поэтому я и борюсь с коррупцией, потому что коррупция — политический фундамент этого режима. То есть вы считаете, что утверждение «Путин коррумпирован» важнее или точнее, чем утверждение «Путин — убийца»? Да. Потому что он убивает для того, чтобы сохранять коррупцию. Он отличается, например, от Лукашенко: Лукашенко тоже очень коррумпирован, но у него нет этой бездонной жажды диванов из козьей кожи, золотых пистолетов и гигантских дворцов. Зачем ему дворцы? Путин не может жить в них, пока он президент, и не сможет жить с ними, если когда-нибудь перестанет быть президентом, потому что, если он потеряет власть, то окажется либо в тюрьме, либо в изгнании. Почему люди коллекционируют марки или бейсбольные карточки? Они умирают, а потомки всё это распродают. Почему в компьютерной игре ты накапливаешь как можно больше золота? Так устроены люди — им всегда нужно больше. И часть денег он хочет забрать ещё и для того, чтобы у других их не было и они не могли на него влиять. Я так понимаю, после выздоровления вы собираетесь вернуться в Россию? Конечно, я вернусь. Если я этого не сделаю, для них это будет идеальный исход. Они были бы счастливы превратить меня просто в ещё одного политического эмигранта. Пока что вы дали только одно интервью российскому журналисту — очень популярному ведущему YouTube-шоу Юрию Дудю. Мне было трудно это смотреть, потому что он говорит, что вы ошибаетесь, считая, что вас отравили, и обвиняет вас в мании величия. И это журналист, который политически вас поддерживает! Но даже он отказывается верить, что всё настолько просто, настолько грубо и настолько жестоко. Каково вам было это слышать? Меня это не задевает. Новость звучит настолько безумно, что в неё трудно поверить. Я могу позволить себе относиться к этому спокойно, потому что факты говорят сами за себя. Люди спорят не со мной, а с химией и независимыми лабораториями. Да и вообще вся моя политическая жизнь состоит из споров с людьми, которые ни во что не верят, верят в заговоры или просто глупы. Так что необходимость доказывать свою правоту для меня не новость. Мне это даже нравится. Я не смогу убедить всех, но некоторых — смогу, просто потому, что на моей стороне факты и правда.