Человек, которого боится Путин

Холодным ноябрьским утром семья Алексея Навального российского оппозиционного лидера, отправилась навестить его в исправительной колонии № 2. Дорога из Москвы заняла около двух часов, хотя местами казалось, будто едешь назад во времени. Стоило свернуть с трассы, ведущей из высокотехнологичной столицы России, как дороги стали разбитыми и в колеях. Многоэтажки сменились деревянными домами, а у обочин появились пожилые женщины в тяжелых пальто, продававшие овощи со своих огородов. У тюремных ворот жена и родители Navalny внесли несколько пакетов с продуктами в комнату ожидания, где с помощью древнего телефона можно было сообщить охране о своем визите. Вскоре заключенного вывели к ним. Он выглядел худым, с наголо остриженной головой, а широкую улыбку обрамляла выданная в колонии шапка. С момента заключения Navalny прошло десять месяцев, а с тех пор, как его едва не отравили насмерть химическим оружием, — больше года. Последствий для нервной системы уже не было видно; руки у него перестали дрожать. «Он хорошо выглядел», — позже сказала мне его жена Юлия Навальная. «Не изменился». То, что он оказался там, было решением самого Навального. Не именно в этой колонии — с молчаливыми охранниками и заклеенными бумагой окнами, создающими, по словам Навального, ощущение жизни внутри обувной коробки. Но вернуться в Россию он решил сам, прекрасно понимая, что государство, скорее всего, с ним сделает. Находясь во временном изгнании, он почти ровно год назад решил отдаться в руки режима, который обвиняли в попытке его убить. Яд не смог убить Навального. И даже по-настоящему его не изменил. Даже в стенах барака он по-прежнему руководит сетью диссидентов, стремящихся отстранить от власти президента Владимира Путина. Ее верхушка — беглецы от российского правосудия, хотя во время работы над этим материалом найти их было нетрудно. Одни встречались со мной, когда собирали средства в Нью-Йорке или вели лоббистскую работу в Вашингтоне. Другие показывали мне телестудию, которую они построили в Восточной Европе, недалеко от российской границы, чтобы вести эфир для миллионов сторонников внутри страны. Через них я начал получать серию рукописных писем из исправительной колонии № 2. «Пожалуйста, не слишком много вопросов», — написал мне Navalny в первом письме в октябре прошлого года. «На писанину тут нет времени, а сам процесс передачи этих страниц наружу изматывает». По объему его последующих ответов этого не скажешь: около двух десятков страниц в линейку, исписанных торопливым русским почерком. Первое письмо пришло со смайликом в конце — будто диссидент по-прежнему добавлял эмодзи в блог, с которого началась его политическая карьера. Наша переписка, продолжавшаяся до середины января, пришлась на напряженный период в Европе. Вскоре после того, как семью Навального пустили к нему на свидание, Путин начал стягивать войска к западной границе России — в количестве, достаточном для вторжения в Украину. Администрация Байдена пыталась отговорить россиян от этого шага, и в результате возникло противостояние, пропитанное духом возрожденной холодной войны. Посланники двух ядерных сверхдержав мира неделями обменивались угрозами и требованиями. Это зрелище вызывало у Navalny отвращение. «Запад раз за разом попадается в примитивные ловушки Путина», — написал он мне в письме, пришедшем 14 января. «У меня просто дух захватывает, когда я вижу, как Путин снова и снова проделывает это с американским истеблишментом». В переговорах с Путиным стратегия США заключалась в том, чтобы предложить России «дипломатический выход», одновременно ясно давая понять, что вторжение в Украину повлечет за собой «серьезные и сокрушительные издержки», сообщил мне представитель Совета национальной безопасности в ответ на критику Navalny, добавив, что США считают его заключение «политически мотивированным и вопиюще несправедливым». Немногие изучали Путина так долго и так одержимо, как Navalny. В своих письмах он пытается объяснить, что движет российским президентом и чего Путин боится. Это не то, о чем он заявляет публично: не размещение американских сил в Восточной Европе и не вероятность того, что Украина однажды вступит в НАТО. «Вместо того чтобы игнорировать этот бред, — пишет Navalny, — США принимают повестку Путина и бегут организовывать какие-то встречи. Как испуганный школьник, которого травит старшеклассник». На самом деле Путин боится того, к чему стремится движение Navalny, — смены власти в России с последующим отстранением от кормушки ее коррумпированного клана олигархов и шпионов. Не НАТО лишает Путина сна; его пугает пространство для демократического инакомыслия, которое НАТО открывает у его границ. Именно этот страх, утверждает Navalny, лежит в основе всех конфликтов, которые Россия ведет с Западом. «Чтобы консолидировать страну и элиты, — пишет он, — Путину постоянно нужны все эти чрезвычайные меры, все эти войны — настоящие, виртуальные, гибридные или просто противостояния на грани войны, как мы видим сейчас». Вместо того чтобы созывать переговоры или предлагать уступки, Навальный хочет, чтобы США давили на Кремль извне, пока он сам и его сторонники давят на него изнутри. Такое сочетание, как он считает, расколет элиты вокруг Путина и приведет к тому, что сторонники Navalny любят называть «прекрасной Россией будущего» — свободной, демократической страной, живущей в мире со своими соседями и с Западом. Но этот лозунг сглаживает уродливую реальность того, как часто падают диктатуры. Россиянам не нужно далеко ходить за примерами. В начале января протесты охватили соседний Казахстан — богатую нефтью автократию к югу от России. Правительственные здания поджигали. Погибли десятки полицейских и протестующих. Президент Казахстана отдал силовикам приказ стрелять на поражение и попросил помощи у России и ее союзников. В течение нескольких часов Путин направил тысячи военных, чтобы помочь подавить восстание. Подавление сработало. Протесты пошли на спад. В нашей переписке я спросил Навального о перспективе такого насилия в России и о том, считает ли он это ценой перемен после 21 года правления одного человека. «Наш путь, — написал он, — никогда не был усыпан розами». Навальный родился и вырос в гарнизонных городках, переезжая из одного в другой вместе с отцом — советским офицером, который не слишком верил в систему, которой служил. Эта система рухнула, когда Navalny был подростком. Получив юридическое образование, он впервые попробовал себя в политике как член партии «Яблоко» — группы пресноватых либералов, которую поддерживала его мать, экономист. «Мы жили хорошо, — однажды сказала она российскому журналу о юности Навального. — То есть мы были бедными. Как и все остальные». Впервые я встретился с Навальным в Москве 12 лет назад. Высокий, сутулый, с небольшим животом и ледяными голубыми глазами, он выделялся как единственный диссидент, достаточно организованный и популярный, чтобы представлять хотя бы отдаленную угрозу власти Путина. Тогда его штаб-квартира располагалась в дешево обставленном московском офисе с низкими потолками и тяжелой металлической дверью. В его полутемных комнатах сотрудники Фонда борьбы с коррупцией (ACF) — активистской группы Навального — сидели, сгорбившись над ноутбуками. Он основал ее в 2011 году, чтобы использовать главную, как он считал, слабость путинской системы: ненасытную жадность ее приближенных. В соцсетях фонд прославился разоблачениями кричащего богатства этих элит. Его расследования часто основывались на судебно-бухгалтерском анализе и банковских документах. В некоторых использовались съемки с дронов итальянских вилл, принадлежавших путинским подручным. В других доказательства извлекались из фотографий, которые сами чиновники или их родственники выкладывали в интернет, хвастаясь яхтой или роскошными часами. Один технократ имел привычку возить своих корги на выставки частным самолетом. В своих видео Navalny подавал эти находки в дерзком стиле — как остроумный детектив для поколения YouTube. В конце 2011 года, когда началась мощная волна уличных протестов с требованием честных выборов, Navalny оказался в выгодной позиции, чтобы их возглавить. У его блога была огромная аудитория, а сам он уже заслужил репутацию автора зажигательных уличных речей. «Я перегрызу глотки этим животным», — сказал он той зимой одной из московских толп, указывая на тех, кого называл кремлевскими «жуликами и ворами». Его риторика отталкивала многих. Российских либералов тревожило раннее заигрывание Navalny с ультраправыми, включая два видео, выпущенные им в 2007 году: в одном он призывал к депортации мигрантов, в другом сравнивал исламистских боевиков с тараканами. Партия «Яблоко» исключила его за такие высказывания и другую «националистическую деятельность». Союзники Путина изображали его правым радикалом, даже фашистом. В первые годы карьеры Navalny мы часами обсуждали его взгляды — по каждому вопросу отдельно. В целом его повестка казалась мне правоцентристской: он поддерживал право на оружие, жесткий контроль границ, сокращение госрасходов — ничего радикальнее типичного республиканца из Техаса или христианского демократа из Баварии. Но политика Navalny не определялась идеологией. Прежде всего он хотел демократических перемен. Государство это заметило. Впервые посадить Навального в камеру попытались в 2012 году, когда прокуроры обвинили его в хищении леса. Навальный называл это дело «странным и абсурдным», но оно дало полиции предлог для обысков в его квартире, офисе и даже в мастерской под Москвой, где его родители плели корзины из лозы. Вскоре после одного из таких рейдов Навальный пригласил меня к себе в офис. Сотрудники фонда проверили помещение на прослушку и нашли спрятанную в стене камеру, направленную через крошечное отверстие на его стол. Показывая ее мне, он лишь пожал плечами. «Это война, — сказал он. — Я тоже хочу отнять у этих ребят все, что у них есть. Так почему удивляться, что они хотят отнять все у меня?» Через несколько месяцев прокуроры предъявили новые обвинения, обвинив Navalny и его брата Олега в хищении у двух компаний. Оба получили по три с половиной года по делу, которое Европейский суд по правам человека позже назовет «произвольным и несправедливым». Олег провел значительную часть срока в одиночной камере, став, как выразился его брат, заложником российского государства. Алексей Навальный отделался легче: суд назначил ему условный срок. Как заметила одна прокремлевская газета, отправить Navalny за решетку «могло бы превратить его в российскую версию Нельсона Манделы». Но и оставить его на свободе было рискованно. Когда Навальный баллотировался в мэры Москвы в 2013 году, по официальным данным он получил почти 30% голосов. Несколько месяцев спустя революция в Украине напомнила Путину, насколько быстро может пасть режим. Тогдашний президент Виктор Янукович, его союзник в Киеве, продержался едва два месяца, прежде чем бежать из страны на вертолете, не сумев подавить волну демонстраций против повальной коррупции. В ответ Путин отправил войска оккупировать Крым и развязать сепаратистскую войну на востоке Украины. Внутри страны он продолжил выстраивать защиту от подобного восстания. Около 400 000 человек были набраны в новую полицейскую структуру — преторианскую гвардию, обученную подавлять народные волнения. Ее командир, давний телохранитель Путина, позже лично пригрозил Навальному, заявив в видеообращении, что превратит диссидента «в сочный кусок мяса». Навального это не остановило. В 2016 году он объявил о планах баллотироваться в президенты. Власти не допустили его до выборов. Но его кампания все равно открыла штабы по всей стране. Затем ее активисты участвовали в местных выборах, разоблачали коррупцию среди региональных элит и распространяли обещание демократической России. Navalny проводил большую часть времени, посещая региональные штабы по всей стране, часто собирая огромные толпы. Именно во время одной из поездок по регионам ему внезапно стало очень плохо. В августе 2020 года Навальный поехал в Сибирь снимать видео о коррупции. На обратном рейсе в Москву он повернулся к своей пресс-секретарю Кире Ярмыш и сказал, что чувствует себя странно и не может сосредоточиться. Через несколько минут он уже лежал на полу самолета, стонал от боли и почти потерял сознание. Пилот совершил экстренную посадку в Омске, где Navalny срочно доставили в больницу. Понадобилось два дня общественного давления, прежде чем Путин разрешил немецким врачам эвакуировать Навального в Германию. Там анализы крови подтвердили причину его состояния: его отравили «Новичком» — химическим оружием, впервые синтезированным советскими учеными и запрещенным международным правом. Эксперты предположили, что яд был нанесен на одежду Navalny и через кожу попал в кровь. Когда Путина спросили об этом преступлении на пресс-конференции, он отшутился. «Кому он нужен?» — сказал президент о Навальном со смехом. Если бы Россия хотела его отравить, добавил Путин, «мы бы, наверное, довели дело до конца». Когда он вышел из комы, Навальный с трудом узнавал жену и детей. Яд поразил его нервную систему, повлияв на память и двигательные функции. Позже его жена рассказывала мне о бреде и галлюцинациях, из-за которых он вырывал капельницы из вен, забрызгивая простыни кровью. Прошли недели, прежде чем он заново научился пользоваться ложкой, писать, ходить и мыться. Через несколько месяцев после отравления Навальный почувствовал себя достаточно хорошо, чтобы вернуться к активизму. Его команда собралась в Германии, чтобы расследовать нападение. Используя утекшие телефонные и транспортные данные, они вместе с несколькими новостными организациями и Bellingcat — лондонским расследовательским изданием — установили личности нападавших, в основном российских сотрудников спецслужб. Сам Navalny позвонил одному из них, выдав себя за высокопоставленного кремлевского чиновника, и потребовал объяснить, почему покушение не привело к смерти цели. Потенциальный убийца, по-видимому, поверив, что разговаривает со своим начальником, подробно обсудил преступление, объяснив, что агенты пробрались в гостиничный номер Навального в Сибири и нанесли токсин на его нижнее белье. Российские власти предупреждали Навального, что по возвращении в Россию он будет арестован, поскольку, находясь в Германии, не отмечался у инспектора по условному сроку. И все же 17 января 2021 года он и его жена вылетели обратно в Москву. Navalny настаивает, что выбор был простым. «Никаких обсуждений с друзьями, никаких эмоциональных разговоров с женой не было, — написал он мне. — С того момента, как я открыл глаза, я знал, что должен вернуться». На паспортном контроле в Москве к Навальному подошли несколько сотрудников и увели его от жены. У его союзников были четкие инструкции, что делать дальше. Уже через два дня после ареста они опубликовали второе расследование, которое команда подготовила еще в Германии. Оно било прямо по Путину, связывая его с тайным дворцом на побережье Черного моря. Команда Navalny использовала дрон для съемки этой недвижимости, где есть подземный ледовый каток, две вертолетные площадки, дендрарий, амфитеатр и казино. Фильм за считаные дни набрал 100 миллионов просмотров на YouTube. Путин отрицал, что владеет особняком; его друг детства из Санкт-Петербурга, ныне миллиардер, заявил, что дворец принадлежит ему. И все же фильм вдохновил десятки тысяч россиян выйти на улицы с криками «Путин — вор!», когда они шли по Москве. В те выходные антикоррупционные митинги прошли более чем в 100 городах и поселках по всей России. Ответ Кремля был жестким. Тысячи протестующих были арестованы, а десятки независимых журналистов и СМИ позже внесли в государственный черный список «иностранных агентов». Любой, кто был связан с Навальным, включая его адвокатов, оказался под угрозой уголовного преследования. Пожилого отца одного из его союзников отправили в тюрьму за Полярный круг. Одним весенним утром 2021 года подразделение военной контрразведки провело обыск дома и в офисе Ивана Павлова, члена юридической команды Navalny, изъяв материалы дела и электронику. «Все, что связано с Navalny, теперь буквально излучает риск», — сказал мне Павлов по телефону из Тбилиси, Грузия, куда он бежал с семьей. «Речь идет о враге народа № 1 в глазах Путина». В июне прошлого года московский суд признал фонд Навального экстремистской организацией. По российскому законодательству это решение сделало преступлением работу с организацией или ее поддержку; по статусу это сопоставимо с ИГИЛ или «Аль-Каидой». Региональные штабы фонда закрылись. Силовики начали преследовать его сотрудников, обвиняя некоторых в экстремизме. Многие другие покинули Россию, опасаясь ареста. Вскоре после этого Навального вызвали в кабинет начальника исправительной колонии № 2. Там он увидел группу чиновников, сидевших за столом для совещаний. На стене за их спинами висел портрет молодого Путина. Монотонной, механической скороговоркой охранник зачитал предложение изменить статус Навального в колонии. Его больше не будут считать заключенным, склонным к побегу. Вместо этого его признают экстремистом, агрессивным и способным идеологически обрабатывать сокамерников. Решение было принято единогласно. С тех пор к изножью кровати Навального скотчем прикреплена маленькая пластиковая табличка, похожая на дешевую елочную игрушку. На ней написано: склонен к преступлениям террористического характера — ярлык, который приводит Навального в ярость. Именно Путин, пишет он в письмах, — тот, «кто приказал совершить террористический акт — убить политического оппонента». «Но ярлык “террорист” висит на моей кровати». В августе прошлого года, в первую годовщину отравления, США ввели санкции против группы российских сотрудников спецслужб за попытку убить Навального химическим оружием. Большинство тех, кого выявило расследование Навального, попали в этот список. Но американская реакция его разочаровала. «Это всего лишь исполнители воли Путина, — написал он мне. — Мы все уже устали закатывать глаза, наблюдая, как США вводят санкции против каких-то полковников и генералов, у которых даже нет денег за границей». Гораздо эффективнее, считает он, было бы ударить по личному состоянию Путина и по тем, кто хранит его деньги в западных банках. «Все очень просто, — пишет Навальный. — Хотите влиять на Путина — влияйте на его личное богатство. Оно прямо у вас под задницей». Фонд Навального направил похожее послание в Белый дом в начале прошлого года, попросив ввести санкции против 35 самых высокопоставленных российских чиновников и олигархов, близких к Путину. Это предложение пользуется двухпартийной поддержкой в Конгрессе, где черный список прозвали Navalny 35. Его самым активным сторонником стал член Палаты представителей США Том Малиновски, демократ из Нью-Джерси и бывший дипломат администрации Обамы. Главная мысль Навального, сказал мне Малиновски, заключается в том, что «коррупция — это одновременно и смысл существования путинского режима, и его главная политическая уязвимость». Администрация Байдена громко осуждала атаки Кремля на Навального и его движение. Но она избегала выражать поддержку его мечте о политических переменах в России и не ввела санкции, которых он добивается. Один кремлевский инсайдер, близкий к некоторым людям из списка Navalny, сказал мне, что удары по ним были бы неэффективны, потому что никто из этих людей не может повлиять на мнение Путина о Навальном, НАТО или Украине. «Вы вообще можете представить себе такой разговор? “Владимир Владимирович, может, нам стоит сбавить обороты. У нас на кону большие деньги”. Да никто бы не пришел к нему с таким», — говорит источник. «Надо быть идиотом». Но цель санкций, сказал мне Navalny, не в том, чтобы убедить российских миллиардеров вразумлять Путина. Цель — заставить их выступить против него. Добиваясь этого, Навальный долгое время старался избегать иностранных спонсоров, не желая, чтобы внутри России его воспринимали как агента Запада. Эта политика потеряла смысл после того, как в прошлом году государство объявило его организацию «иностранным агентом». «Это развязало нам руки», — говорит Леонид Волков, давний союзник Навального, который теперь помогает руководить движением из эмиграции. Теперь группа открыто призывает иностранные правительства к политической поддержке и собирает деньги у частных доноров. Когда мы встретились за ужином в ноябре, Волков был в Вашингтоне, чтобы выступить в Конгрессе от имени Навального и заручиться поддержкой. Несколько дней спустя он провел первый официальный фандрайзинг движения в Нью-Йорке, пригласив состоятельных российских эмигрантов поддержать их дело. Пришли сотни людей, делавших селфи с представителями Навального так, словно это были знаменитости. Полученные от таких доноров средства помогли оплатить их новые базы в Восточной Европе. Когда я приехал туда в январе, их офис в Вильнюсе, столице Литвы, больше напоминал медиастартап, чем революционное логово, хотя недавно изгнанные активисты могут пользоваться душем и отдыхать на креслах-мешках у стен. Техники были заняты установкой новой телестудии, где союзники Navalny снимают видеорасследования, транслируемые в Россию и регулярно собирающие многомиллионную аудиторию. В кухонной зоне висит плакат с красным крестом поверх двух камер наблюдения и подписью: Они видят не всё. Литва, член НАТО и ЕС, охотно принимает изгнанников, включая многочисленных беглецов из России и как минимум двух человек, которых режим Путина объявил «террористами». Литовцы отвергли требования Москвы арестовать членов этой группы. «Наша история обязывает нас принимать таких людей», — сказал мне недавно в своей квартире в Вильнюсе Витаутас Ландсбергис, один из отцов-основателей современной Литвы. «Для нас вопрос в том, смогут ли они освободить Россию от Путина так же, как мы освободились от КГБ». Весной 1990 года Литва стала первой советской республикой, объявившей о независимости от Москвы. Ландсбергис подписал эту декларацию, а затем в следующем году противостоял советским танкам, направленным на подавление восстания. Более десятка демонстрантов погибли, прежде чем Кремль отступил и позволил стране отделиться. Ландсбергису сейчас 89 лет, он давно ушел из политики. Его внук Габриэлюс Ландсбергис теперь занимает пост министра иностранных дел страны. Между переговорами с союзниками по НАТО в январе он сказал мне, что Литва считает честью предоставить организации Navalny «безопасное пространство», чтобы представлять Россию после Путина. До такой России могут пройти еще многие годы. По российскому законодательству Путин может оставаться у власти как минимум до 2036 года благодаря конституционной поправке, принятой в прошлом году. Но если Запад хочет политических перемен в России, пишет Navalny, «нам вовсе не обязательно ждать физической смерти Путина». Государственные репрессии могут спровоцировать восстание. Санкции могут подтолкнуть к дворцовому перевороту. Иногда его письма кажутся почти нетерпеливыми в ожидании того, что путинская Россия окончательно скатится в абсолютную диктатуру, потому что это повысит риск краха режима, пишет Navalny, «когда маятник качнется в другую сторону». Никто не знает, когда это может произойти и сколько крови при этом прольется. И все же перед нами был самый известный российский диссидент — однажды отравленный, а теперь заключенный в тюрьму, — бросающий вызов государству и готовый принять худшее. Этот парадокс помогает понять, почему Navalny решил вернуться. В изгнании он был бы просто еще одним надоедливым критиком, которого Путину слишком легко игнорировать. В тюрьме же он — напоминание о том, чем стала Россия, и символ тех свобод, которые она утратила. Ближе к концу нашей переписки я спросил Навального, о чем он жалеет. Разве Путину не выгоднее, что он в тюрьме, а его движение — в изгнании? «Он сделал себе только хуже, — ответил Навальный. — Ясно, что это было личное, эмоциональное решение Путина. Сначала я не умер от яда. Потом не превратился в овощ, как опасались врачи. А затем у меня хватило наглости не только вернуться, но и, уже в России, выпустить расследование о коррупции самого Путина». Если Россия изменилась, то Навальный — нет. Его высказывания по-прежнему искрят тем же дерзким юмором. Его фонд по-прежнему полон решимости ставить Кремль в неловкое положение и расследовать его тайны. «Он тот же самый, — сказала мне его жена после посещения колонии в прошлом ноябре. — То, через что он прошел за последний год, сломало бы обычного человека. Но не его. Он не сдается. Ни на секунду». — При участии Лесли Дикстейн и Симмоне Шах/Нью-Йорк; и Ник Попли/Вашингтон